Любая канава и куст камень нам были знакомы

Солдатский клуб. Против течения

Поэтому нет запятой). Любая канавка, и кустик, и камень нам были знакомы на этом пути. (Запятые между однородными членами. Мы как были, так и будем хозяевами всех наших богатств — и на земле и в воде. .. зимнее небо и грохнулся грудью в куст багульника, сильно исцарапав лицо. Нащупав под своей грудью камень-голыш, он вдруг круто обернулся и, . У западной околицы — большая канава: она могла служить траншеей. И витают над нами с колыбели бабушкины сказки про заколдованные места; потом . Юго-запад и юго-восток области были свободны ото льда. Но мы помним, что любое новое явление зарождается внутри старого, Прокладку дренажной канавы приостановили и связались с губернским центром.

Душа моя неспокойна иногда, вот и. Она сняла руку с моего плеча и вдруг указала мне на пески. Не страшно ли это? Я видела это раз двадцать, но это ново для меня, как будто я никогда не видела его. Я взглянул, куда она указывала. Начался отлив, и страшный песок стал колебаться. Широкая коричневая поверхность его медленно поднималась, а потом вся задрожала. Бросьте камень, мистер Беттередж. Бросьте камень, и посмотрим, как втянет его песок!

Вот как голодный желудок действует на растревоженную душу! Ответ мой правда, резкий, но на пользу бедной девушки, уверяю вас! Розанна вскочила и стала смотреть в ту сторону, откуда слышался голос. Я сам собирался уже подняться, но тут меня испугала внезапная перемена в лице девушки.

Лицо ее покрылось таким прекрасным румянцем, какого я никогда не видел у нее прежде; она как будто вся просияла от безмолвного и радостного изумления. Розанна повторила мой же вопрос. Я повернулся и стал смотреть в ту сторону. К нам подходил между холмами молодой человек с блестящими глазами, в прекрасном сером костюме, в таких же перчатках и шляпе, с розаном в петлице и с улыбкой на лице, которая могла бы вызвать в ответ улыбку даже у Зыбучих песков.

Прежде чем я успел стать на ноги, он прыгнул на песок возле меня, бросился мне на шею, по иностранному обычаю, и так крепко обнял, что из меня чуть дух не вылетел. Теперь вы знаете, кто я? Господи, спаси нас и помилуй!

Прежде чем я успел сказать слово, я увидел, что мистер Фрэнклин с удивлением смотрит на Розанну. Следя за направлением его глаз, я тоже посмотрел на девушку; она покраснела больше прежнего, может быть потому, что встретилась глазами со взглядом мистера Фрэнклина, повернулась и вдруг ушла от нас в замешательстве, совершенно для меня непонятном, не поклонившись молодому джентльмену и не сказав мне ни слова, что совсем не походило на нее: Ни мистеру Фрэнклину с его удивительным заграничным воспитанием, ни мне, в моих летах, с моею опытностью и природным умом, не пришло в голову, что значило непонятное смущение Розанны Спирман.

Мы перестали думать о бедняжке, прежде чем скрылся за песчаными холмами ее серый плащ. Что ж из этого, спросите вы весьма естественно. Читайте, добрый друг, терпеливо, и, может быть, вы пожалеете Розанну Спирман так же, как пожалел ее я, когда узнал всю правду. Глава V Когда мы остались одни, я прежде всего сделал третью попытку приподняться с песка. Мистер Фрэнклин остановил. Не вставайте, Беттередж, я должен сказать вам кое-что. Покуда он говорил, я смотрел на него и старался найти сходство с мальчиком, которого помнил, в мужчине, находившемся передо мною.

Мужчина сбил меня с толку. Как я ни смотрел, я так же мало мог бы узнать румяные щечки мальчика, как и его детскую карточку. Цвет лица мистера Фрэнклина сделался бледным, а нижняя часть лица покрылась, к моему величайшему удивлению и разочарованию, кудрявой каштановой бородкой и усами.

Его живая развязность была очень приятна и привлекательна, я с этим согласен, но она не могла сравниться с его прежней непринужденностью обращения.

Что еще хуже, он обещал сделаться высоким и не сдержал обещания. Он был гибок, строен и хорошо сложен, но ни на крошечку не выше среднего роста. Словом, он совершенно обманул мои ожидания. Годы не оставили в нем ничего прежнего, кроме светлого, прямого взгляда. В этом я опять узнал нашего милого мальчика и этим заключил свои исследования. Слова эти чрезвычайно удивили.

В голове моей промелькнула, как молния, мысль о трех фокусниках и о предположении Пенелопы, что они намерены нанести какой-то вред мистеру Фрэнклину Блэку. Я сознаю, что это был очень дурной тон. Ваша дочь обещала сделаться хорошенькой, Беттередж, и сдержала свое обещание. У Пенелопы маленькие уши и маленькие ноги. Разве покойная миссис Беттередж обладала этими неоценимыми преимуществами?

Она скорее походила на муху, чем на женщину, она не могла остановиться ни на. Ваша дочь упомянула об этом, когда я расспрашивал ее подробно о фокусниках. При всем моем уважении к вам я не удержался от того, чтобы… Впрочем, это пустяки; я знал ее, когда она была ребенком, и она не сделалась от этого для меня хуже. Что делали тут фокусники? Однако делать было нечего, пришлось снова пересказывать все обстоятельства. Веселость мистера Фрэнклина пропадала по мере того, как я. Он сидел, нахмурив брови и дергая себя за бороду.

Имеет ли англичанин это при себе? Ну, готов биться об заклад на что угодно, мистер Фрэнклин, что ваш отец не захотел бы дотронуться до полковника даже щипцами! Что дурного можно сказать о полковнике? Он принадлежал вашему времени, не моему. Расскажите мне, что вы знаете о нем; и я расскажу вам, как отец мой сделался его душеприказчиком, и еще кое о.

Я сделал в Лондоне некоторые открытия по поводу моего дяди Гернкастля и его алмаза, которые кажутся мне не совсем благовидными, и я хотел бы знать, подтверждаете ли вы. Поищите-ка в вашей памяти, старый друг, и скажите мне — почему? Видя, что он говорит серьезно, я рассказал ему все, что. Вот сущность моего рассказа, приводимая здесь единственно для.

Будьте внимательны, а то вы совсем собьетесь с толку, когда мы зайдем подальше в этой истории. Выкиньте из головы детей, обед, новую шляпку и что бы там ни.

Постарайтесь забыть политику, лошадей, биржевой курс в Сити и неприятности в вашем клубе. Надеюсь, вы не рассердитесь на мою смелость; я пишу это только для того, чтобы возбудить ваше внимание, любезный читатель. Разве я не видел в ваших руках величайших авторов и разве я не знаю, как легко отвлекается ваше внимание, когда его просит у вас книга, а не человек? Я упоминал выше об отце миледи, старом лорде с крутым нравом и длинным языком. У него было всего-навсего пять человек детей.

Сначала два сына; потом, после довольно долгого времени жена его опять сделалась беременна, и три молодые девицы появились на свет одна за другою так скоро, как только позволила это природа; моя госпожа, как уже было упомянуто, была самая младшая и самая лучшая из трех. Из двух сыновей старший, Артур, наследовал титул и имение отца. Второй, высокородный Джон, получил прекрасное состояние, оставленное ему одним родственником, и определился на военную службу. Дурна та птица, которая пачкает свое собственное гнездо.

Я считаю благородную фамилию Гернкастлей своим гнездом и почту за милость, если мне позволят не входить в подробности о высокородном Джоне. Я глубоко убежден, что это один из величайших негодяев, когда-либо существовавших на свете. Он начал службу с гвардейского полка. Слишком большая строгость в армии была не по силам высокородному Джону.

Он отправился в Индию посмотреть, так же ли там строго, и понюхать пороху. Что касается храбрости, то, надо отдать ему справедливость, он был смесью бульдога, боевого петуха и дикаря. Гернкастль участвовал во взятии Серингапатама. Вскоре после этого он перешел в другой полк, а впоследствии и в третий.

Тут он был произведен в полковники, получил солнечный удар и воротился в Англию. Он приехал с такой репутацией, что перед ним заперлись двери всех его родных; миледи только что вышедшая замуж первая объявила с согласия своего мужачто ее брат никогда не войдет к ней в дом.

Запятнанная репутация полковника заставляла людей избегать его; но мне надо здесь упомянуть только об одном пятне, связанном с алмазом. Говорят, что он, несмотря на свою смелость, никому не признавался, каким путем завладел этой индийской драгоценностью. Он никому его не дарил и не показывал ни одной живой душе. Одни говорили, будто он опасается, как бы это не навлекло на него неприятности от начальства; другие не знавшие натуру этого человека утверждали, что, если он покажет алмаз, это может стоить ему жизни.

В последних слухах, может статься, и есть доля правды. Было бы несправедливо назвать его трусом, но это факт, что жизнь его два раза подвергалась опасности в Индии, и все твердо были убеждены, что Лунный камень тому причиной. Когда полковник вернулся в Англию и все начали его избегать, это опять-таки было приписано Лунному камню. Тайна жизни полковника мешала ему во всем, она изгнала его из среды соотечественников. Мужчины не пускали его в свои клубы; женщины а их было немалона которых он хотел жениться, отказывали ему; друзья и родственники вдруг делались близоруки, встречаясь с ним на улице.

Другие в таких затруднительных обстоятельствах постарались бы оправдаться перед светом. Но уступить, даже когда он не прав и когда все общество восстало против него, было не в привычках высокородного Джона. Он держал при себе алмаз в Индии, желая показать, что не боится быть убитым. Он оставил при себе алмаз в Англии, желая показать, что презирает общественное мнение.

Вот вам портрет этого человека, как на полотне: Время от времени до нас доходили о нем самые различные слухи. Рассказывали, будто он стал курить опиум и собирать старые книги; будто он производит какие-то странные химические опыты; будто он пьянствует и веселится с самыми низкими людьми в самых низких лондонских трущобах.

Года за два до того времени, о котором я теперь пишу, и года за полтора до своей смерти полковник неожиданно приехал в дом к миледи в Лондоне. Это было в день рождения мисс Рэчель, двадцать первого толя, и в честь этого дня, по обыкновению, собирались гости. Лакей пришел сказать мне, что какой-то господин желает меня видеть. Войдя в переднюю, я нашел полковника, похудевшего, состарившегося, изнуренного и оборванного, по по-прежнему дерзкого и злого.

Но к нам в дом он приехал в первый. Меня подмывало сказать ему, что у миледи гости. Но дьявольское выражение его лица испугало. Я пошел передать его поручение и, по собственному его желанию, оставил полковника издать ответа в передней. Слуги таращили на него глаза, стоя поодаль, как будто он был ходячей разрушительной машиной, начиненной порохом и ядрами, каждую минуту способной произвести взрыв.

Миледи также обладает — крошечку, не более — фамильной горячностью. Я старался уговорить миледи дать ответ повежливее, зная, что полковник не поклонник той сдержанности, которой вообще подчиняются джентльмены. Фамильная горячность тотчас обратилась на.

Теперь я вас не спрашиваю. Я пошел вниз с этим поручением, взяв на себя смелость передать его в новом и исправленном виде. Я ожидал от него вспышки даже при той вежливости, с какою я передал ответ миледи.

К удивлению моему, ничего подобного не случилось: Глаза его, серые, блестящие, с минуту были устремлены на меня; он засмеялся, не громко, как другие люди, а про себя, тихо и страшно зло. С этими словами он повернулся и вышел из дома. Когда через год снова наступил день рождения мисс Рэчель, мы услышали, что полковник болен и лежит в постели. Оно сообщало ей о двух удивительных семейных новостях. Во-первых, о том, что полковник все простил своей сестре на смертном одре; во-вторых, о том, что простил он и всем другим и принял весьма назидательную кончину.

Я сам несмотря на епископов и пасторов имею нелицемерное уважение к церкви, но я убежден, что высокородный Джон постоянно находился во власти дьявола и что последний гнусный поступок в жизни этого гнусного человека состоял в том с позволения вашего сказатьчто он обманул священника.

Вот сущность моего рассказа мистеру Фрэнклину. Я заметил, что он слушает все более внимательно по мере продолжения рассказа и что сообщение о том, как сестра не приняла полковника в день рождения его племянницы, по-видимому, поразило мистера Фрэнклина, словно выстрел, попавший в цель.

Хотя он в этом и не сознался, я увидел довольно ясно по его лицу, как это растревожило. Но прежде чем рассказать вам, какие открытия я сделал в Лондоне и каким образом был замешан в это дело с алмазом, мне хочется знать следующее.

По вашему лицу видно, мой старый друг, что вы как будто не совсем понимаете, какова цель нашего совещания. Обманывает ли меня ваше лицо? Три очень серьезных вопроса связаны с подарком полковника ко дню рождения моей кузины Рэчель.

Вот что хочу я узнать, Беттередж. Хорошо ему было предупреждать меня, когда я уже перепугался. Если он прав, в наш спокойный английский дом вдруг ворвался дьявольский индийский алмаз, а за ним заговор живых мошенников, спущенных на нас мщением мертвеца.

Вот каково было наше положение, открывшееся мне в последних словах мистера Фрэнклина! Слыхано ли что-нибудь подобное — в девятнадцатом столетии, заметьте, в век прогресса, в стране, пользующейся благами британской конституции! Никто никогда не слыхал ничего подобного, а следовательно, никто не может этому поверить. Тем не менее буду продолжать мой рассказ. Когда вы вдруг испугаетесь до такой степени, как испугался я, этот испуг почти неминуемо скажется на вашем желудке, и внимание ваше отвлечется, вы начнете вертеться.

Я молча заерзал, сидя на песке. Что такое было со мной? Ему я не сказал, а вам скажу по секрету. Глава VI Оставив при себе свои чувства, я почтительно попросил мистера Фрэнклина продолжать. Первые слова нашего молодого джентльмена разъяснили мне, что открытие, относящееся к нечестивому полковнику и к алмазу, он сделал прежде чем приехать к нам при посещении стряпчего своего отца в Хэмпстеде.

Мистер Фрэнклин случайно проговорился ему, когда они сидели вдвоем после обеда, что отец поручил ему отвезти мисс Рэчель подарок ко дню ее рождения. Слово за слово — беседа кончилась тем, что стряпчий открыл мистеру Фрэнклину, в чем состоял этот подарок и как возникли дружеские отношения между покойным полковником и мистером Блэком-старшим. Обстоятельства эти так необыкновенны, что я сомневаюсь, способен ли передать их своим языком. Предпочитаю изложить открытие мистера Фрэнклина его собственными словами.

Как раз в это самое время и возвратился из Индии дядя Гернкастль. Отец мой узнал, что у него есть какие-то бумаги, которые могут быть полезны для его процесса. Он поехал к полковнику под предлогом поздравить его с приездом в Англию.

Журнальный зал

Но полковника не так-то легко было провести подобным образом. Отец мой понял, что ему больше ничего не остается, как откровенно признаться во всем; он тотчас сознался, что ему нужны бумаги. Все эти умершие бродят по улицам, проходят сквозь нас и щекочут нам губы и уши, оставляя на одежде нашей прах тления. По улицам брызжут золотом кареты и толпы в чёрных цилиндрах, а мы думаем, что это ветер. Искусство без меры свободы, то есть твой беспорядок, знаешь, что это такое?

Это чистый лист бумаги, несмятый ком глины и нетронутые краски. А я ещё хочу писать! И каждый в конце концов к этому приходит. Не думаю, чтобы это было хуже, чем то, что. Мы молчали и вздыхали, когда зашевелилась позабытая нами Марина.

И подземное, и надземное. Устроили помахай, а правды не тронули. Мне жаль вас. Вы же сохнете от страшных снов. У нас даже лица осунулись от ушибающего впечатления декларации этой ободранной девчонки. А она задумчиво спросила Сергея: Я никогда не останавливаюсь.

Если на овраге загорался огонёк, я доходила до него, во что бы то ни стало, и ряска бывала, как земля. И мы, огорошенные услышанным, все вскочили и хохотали.

Это был дьявольский смех, от него щекотало даже в сердце, и мы никак не могли остановиться. Потом Сергей кинулся внутрь, и мы слышали, как он шумно, с треском рвал бумагу. Когда стало темнеть, мы пошли на футбольное поле за луг.

  • Камень любви
  • Солдатский клуб
  • Book: Лунный камень

Марина прыгала рядом с нами и ловко била босой ногой по тяжёлому мячу. Мы играли до самого конца заката. Голые по пояс, босые, вымазанные с ног до головы грязью ночного дождя, мы носились взад вперёд по зелёному квадрату земли, и на краю его качалось огромное алое солнце.

Марина, взвизгивая, бросалась к мячу и неизменно выбивала его из наших неуклюжих городских ног. А потом я порезал правую пятку, набежав на целую россыпь бутылочных осколков. И вот что удивительно, бежавшая по этим же стёклам ко мне навстречу Марина пролетела по ним, как по мягкой траве. И уже лёжа на краю и наблюдая за ней, я заметил, что стёкла и камни не причиняют ей боли и не вредят.

Она подбежала ко мне и, наклонив голову с прилипшими к щекам мокрыми волосами, потрогала мою порезанную ногу. Кровь вскоре перестала течь, а боль и вовсе прошла. И так закончился день. На следующее утро я пришёл в клуб раньше раннего и нашёл Сергея на зашарканном, оплёванном полу, где он лежал, подстелив пиджак.

Камень. Бронза. Железо - Вячеслав Воробьев

Глаза тусклые, на шее вместо шарфа обрывок бархатной занавеси. Я встряхнул его воспоминанием о вчерашнем футболе, но вскоре мы замолчали надолго. В сущности, несмотря на нашу явную дружбу, я и он мучились, время от времени, в длительных провалах одиночества, и ничто не спасало нас от. Даже вдвоём нам было трудно не сойти с ума, и каждый такой вечер был, словно кружка тяжёлого вина.

А Венцель оказывался вдвойне один со своими вечным молчанием о себе и незаконченными аккордами. Я всматривался в мутные лица друзей и вспоминал свою жизнь в городе. Я ёжился, когда луч набредал на лужу крови и ботинки, мелькнувшие на носилках. Не вынеся затяжного молчания, я вскакивал и предлагал делать что-нибудь и сейчас. Так в конце концов после долгих раскачиваний и сомнений, мы организовали первый и последний концерт симфонической музыки. Венцель съездил в областной городок и привёз квартет: Мы затащили на концерт и Марину.

Народу послушать музыку пришло всё село, и в первых рядах сидели. После небольшой лекции Венцеля вышли музыканты, и видение чёрных фраков на фоне бревенчатых стен клуба на первых порах отвлекло меня от музыки и лица Марины. Но потом я вгляделся в сцену и понял, что происходит. Четверо мумифицированных людей трагическими усилиями, гальванизируя свои отслужившие мускулы, родили мелодию.

Своими заскорузлыми от старости пальцами они словно ласкали тело юной девушки с лилейной кожей. Ясно я видел, как старческие пальцы оглаживали ей грудь и плечи… Это было настолько противоестественное зрелище, что содрогнувшись, я взглянул на Марину. Она сидела, съёжившись, не поднимая глаз, и я понял, что с ней то же. А незадолго до конца концерта она непостижимым для меня образом исчезла.

Я, протиснувшись сквозь колени и взгляды сидящих, выбежал на улицу, и далеко, в густой синеве луга увидел белые пятна её мелькающих ног и рук.

Я не догонял её, а с отчаянием думал, что ничего мы ей не доказали, что она права во всём, и, может быть, ей и не нужно объяснять, что таким людям, как мы, никогда не угнаться за своими желаниями, и исполнение их происходит самым неожиданным образом, что, мечтая о любви, всего лишь ласкаешь деревянное тело скрипки, что мечтая о женщине, продаёшь дубовые веники в центральных банях угрюмого города, и, когда проходит время и видишь на своих плечах поношенное старческое тело, понимаешь, что родился в чужом облике, и твои ангелы тебя так и не узнали.

А вскоре исчезли Марина и Венцель. Мы сидели с Сергеем одни по целым дням, и сумасшествие казалось нам неизбежным. Чего только я не придумывал, чтобы отвлечься от чёрного лика, надвигающегося страха и пустоты. Однажды, придумывая себе работу, мы весь клуб убрали камышовыми листьями, срезанными на Соловьином пруду. Забросали ими весь пол, поставили в окна и прикрепили к потолку. Клуб приобрёл какой-то лихой и лесной вид, и явно посвежел. А зашедшая в поисках своего беспутного Яшки Екатерина Медная озадачила нас вопросом: Мы только посмеялись нашей неожиданной защите.

И всё же мы были готовы на всё ради дела, объединившего нас, несмотря на сезон лёгкого отчуждения после концерта, но у Сергея болели зубы, и каждый день его губы окаймляла белая, высохшая пена от зубной пасты. Он ел её, чтобы спастись от боли. Венцель исчез, сгущалось наше отъединение от мира поющих и веселящихся, а Марина не приходила. Впервые я поверил, что одиночество — гиена, преследующая мой разум, может отстать от.

Я любил Марину, а она не приходила, и я уже ни во что не верил. Но я искал её по всему весёлому лесу и набрёл на поляну, где видел знамение. Яркая зелень, сплетённая в циновку трав с вкраплёнными жёлтыми бутонами купальниц, привела меня. Вис лёгкий туман, и что-то медленно шипело в кустах. Камерность обстановки напоминала студийную киносъёмку заколдованного леса.

Жестоко краснели неведомые ягоды, и я, пузыря отпечатками ног, пересёк поляну. В углу её стояла избушка с белесым солнцем в единственном глазу, и я, наклонившись над ним, увидел летящих углом чаек, мутную тоску волн у незнакомого берега.

Мелькнули полосы облаков, и окно переместилось в город. Это был подземный город. Вода его каналов казалась не такой мутной, как сегодня, шпили крепостей с распластанными флагами выстроились ниже, а по улицам бродила толпа более редкая, чем обычно в теперешний полдень.

И я увидел себя в цилиндре и в чёрной накидке, бредущим вдоль гранита набережной. Даже пьяные матросы обходили мою сникшую фигуру, и я, как вечное изображение одиночества, взглядом впитывался в стальную гладь реки.

Мурашки пробежали у меня по телу. Неужели я обречён в единстве своём странствовать сквозь века и лица, ни в ком не вызывая любовного влечения? Я отшатнулся от оконца и упал в какую-то жижу, запахом напоминающую навоз. У лица мелькнули копыта чёрной козы, и одиноко брякнула под ёлкой лира. Надо мной стояла Марина, а я, сидя на четвереньках, стирал грязь с лица. Мы пошли из болота, а я поинтересовался, почему её мать на селе считали ворожкой и колдуньей. Возвращался он с работы через Хмельницкую гору.

Обычно этой дорогой никогда не ходили, так как место было глухое. Шёл он ночью, и вот перед самым селом он будто бы заметил, что хотя и продолжает идти, шагает на месте, а потом повело его вокруг холмов, и так кружился он всю ночь, выворачивая камни и ломая кустарник. К утру увидел он жёлтую кошку с серебряной чешуёй на хвосте, глядящую на него с бугра, и, преодолевая страшную боль в стянувшихся узлом мускулах, поднял булыжник и швырнул в неё. Кошка душераздирающе крикнула и исчезла, а Молоток благополучно вышел к дому.

Никто сначала не поверил ему, и, чтобы доказать, он повёл их к месту ночного кружения. Вся земля вокруг горы была вытоптана его ногами, сдвинуты позеленевшие огромные камни и даже деревья будто бы поломаны. А к вечеру на селе узнали, что мать сидит дома вся перевязанная. Я тогда была совсем малюткой, но хорошо помню, что мать упала с подгнившей лестницы, когда спускалась с чердака.

Она пытливо посмотрела мне в глаза, и на сухой земле возле серых валунов я бросил пиджак оземь. Мы продолжали стоять над. Она вынула из кармана юбки щепоть каких-то мелких зёрен и с серьёзным лицом осыпала мою голову и плечи. Я засмеялся и сказал, что теперь, наверно, похож на жениха, а она повернулась ко мне спиной, и, глядя на её шею, обрызганную кольцами нежного золота, я услышал, что меня ждёт счастье и смерть от любви.

В полуоткрытые окна доносилась песня с луга. Пели женщины, работающие. Потом будет Дюрер и Нежинский, а если у кого есть другое предложение, я повешусь на средней из трёх сосен. На сосне качалась фигура мужчины со свёрнутой набок головой.

Я высадил стекло, и в это время вошла Марина. Контраст её свежего лесного лица с каплями росы в волосах и угрюмого зала с сигаретными тенями, плавающими в углах, был непереносим, и ещё раз охнув, Венцель бросился к роялю. Неведомой красоты звуки разогнули наши скорченные спины и тени в зале, а на сосне уже никого не. Только лениво болтался обрывок верёвки. Мы возбуждённо расспрашивали Марину, где это она столько пропадала, но она только перебирала сухие листья камыша, уцелевшие на окне, и встряхивала длинными волосами, наклонив низко голову.

В зале расплылся запах цветов, и мы, наконец, успокоились. Венцель, бледный после игры, сказал: Кто ты и почему мы и всё вокруг сходит с ума при твоём появлении? Ничего лучшего в жизни он не рисовал. Чтобы подшутить над матерью, он ставил этот таз под кровать, и мать, удивляясь, откуда это такая замечательная вещь, пыталась вытащить посудину из холста.

А потом художник продал эту картину, и всю остальную жизнь рисовал плохие и грубые картинки.

Пелевин. Зенитные кодексы Аль-Эфесби.

Он стал знаменит, но никогда не забывал о тазе. Только большевики ему правильную цену дали. А лог потому Клятый, что место дикое. Мне все же хочется думать, что шахта получила прозвище по логу… Где можно этого Петюшу увидеть? Он сирота, сын баженовского колхозника и камнереза. Живет в семье старателя-галечника Осипа Боярского, учится… Перешел, кажется, в пятый класс… Зиму проводит в Баженовке, а нынче находится как бы на даче в брошенном хитном поселке, в Конской Голове.

Я о ней сколько лет не слышал. Мы с Самотесовым получили предложение взяться за это. Абасин ахнул и руками развел. Но Павел сразу понял его как человека горячего и простосердечного.

Лицо Абасина, круглое, немного скуластое, с сильными надбровными дугами, выдавало любое движение души. Сейчас в нем читалась тревога, почти испуг. Кроме того, вы сами подсказали мне это решение, когда сегодня утром упомянули, что мой отец любил южный куст альмариновых шахт, вернее шахтенок, и предсказывал им блестящее будущее. Это от Новокаменска на последнем отшибе. Наши горняки туда не нанимались, рабочих в Баженовке вербовать приходилось.

Бездорожье, болота, в ближайшем поселении, Конской Голове, всего шесть изб, да и те людьми совсем брошены. Зачем вам именно эта шахта понадобилась? Остановленный этим вопросом, Абасин одумался и покраснел. На трудном деле силы мобилизуются быстрее. Глаза пугают, а руки делают.

То, что сначала кажется непосильным, становится под силу, когда возьмешься вплотную… Второе: Вы знаете, какую ценность представляет для страны металл уралит. Хочется дать его пятилетке. И, наконец, третье… Он замолчал. Максим Максимилианович, выбитый из колеи, ждал продолжения. Он был замечательный человек. Недаром царское правительство сослало его в такую глушь. А вот о Петре Расковалове, о моем отце, сказали два-три слова, да и то мимоходом.

А Петр Павлович был инженером, значит не последним человеком в Новокаменске. Застигнутый врасплох, Абасин промолчал. Меня сейчас интересует не только это… Может быть, вы помните, на каком счету он был как инженер?

Знаю только, что геолог он был прекрасный. В чем это проявлялось — честное слово, не могу сказать. В Новокаменске его можно было видеть редко — он почти все время на шахтах проводил, свои геологические теории проверял. Хиту он знал отлично, и хита его уважала. На этой почве он и сошелся с вашим дедом, Александром Ипполитовичем. Сначала Петр Павлович открыл вашему деду дорогу в хиту, дал ему как бы охранную грамоту для поездок за хитными песнями, сказками и прочим фольклором, а потом Александр Ипполитович, к несчастью моего брата Семена, ввел Петра Павловича в свой дом… Вот… Не этого ждал Павел, но все же воспоминания Максима Максимилиановича он слушал не шелохнувшись.

Ну что ж, вылетело слово, не поймаешь. А тут появился Петр Павлович: Ваш дедушка его однажды горным рыцарем назвал, и правильно. Рыцарь без страха и упрека! Тяжелый это был удар для Семена — такой удар, что он родные места бросил, в Нижний Тагил уехал… Там он впоследствии и женился, там у него Валюшка родилась, там он и умер… Да!

Дела давно минувших дней… В комнате уже стемнело. Сняв с подставки громадный кристалл уралита, Павел рассматривал желтовато-зеленый минерал, точно хотел проникнуть в его сердцевину.

Навряд ли я узнаю больше об отце. Но вот третье соображение, заставляющее меня интересоваться Клятой шахтой. Вы мне сказали сегодня, что он в последнее время особенно интересовался южным полигоном Новокаменска. Мой отец искал дивный зелен камень, бесконечно красивый, но технически бесполезный. Я иду на Клятую шахту поднимать для нашей страны руду волшебного металла уралита, который нам так необходим.

Я продолжу дело отца, но в интересах народа, государства. Но этой фантазии никто не верил. Кто такой он был, откуда взялся? Он в Новокаменск приехал из-за границы. Американец британских кровей, авантюрист… В Новокаменске у жены управляющего воспитывался его сын Роберт. Преотчаянный был юнец, хулиган, волчонок.

Его хитники за какую-то проделку так угостили, что подбородок изуродовали. Как увязать это с пощечиной? Они с Абасиным вышли на улицу, сплошь заросшую низкой курчавой травой, и остановились на углу квартала. Сделав несколько шагов, Павел обернулся, окликнул Максима Максимилиановича: Остановился и Абасин, рассмеялся: А хита всегда была нищей… Альмарины ваш отец любил и при случае приобретал, но насчет коллекции я ничего не слышал.

Легко сказать — коллекция альмаринов, не копеечное дело! За любопытство не браните! Рад служить… Переваливаясь с ноги на ногу, Абасин направился к белому зданию больницы, в окнах которой уже зажигались огни. В комнате, которую он занимал со своим новым знакомым, горел свет. Его сожитель, Никита Федорович Самотесов, по-видимому, только что вернулся домой. Устроившись на стуле посредине комнаты, он снимал с больной ноги сапог, морщась и посвистывая сквозь зубы.

Против него на диванчике, наклонившись вперед и упершись руками в колени, сидел человек, незнакомый Павлу. Экий ты щеголь, экий кавалер! Вместо ствола провальчик остался. Прямо сказать, радости мало. Там уж лесок порядочный поднялся. От старого тракта свороток с полкилометра, дальше дороги нет, болото коню по брюхо, гати сгнили, пропали.

В основном он обращался к Федосееву, а тот стал серьезнее, слушал, глядя мимо Самотесова, раза два кивнул головой, но когда Самотесов перешел к перечислению трудностей, загородивших Клятую шахту, он бросил испытующий взгляд на Павла: Подводку делать надо, трансформатор добывать, понизительную будку строить… Там делов!. Вдруг Федосеев рассмеялся; его миловидное смуглое лицо сразу помолодело.

Да учитываем мы, учитываем! Ты отвечай… Может быть, ему другого напарника искать надо? А порядиться надо, как же. А то вы в тресте чувствовать не будете. Не раздеремся, Павел Петрович, как думаете? Я бокса не знаю, а по-русски наотмашку действую исправно… Помнишь, Тихон, как мы в Сергах?.

Надеюсь, что вы выступите уже с готовыми предложениями. Оказалось, что Никита Федорович уже предусмотрел множество мелочей. Вопрос о восстановлении шахты решился буквально в последние часы, сметных подработок не имелось, не приходилось рассчитывать на большие фонды материалов и многочисленные кадры. Каждый шаг обещал трудности, но именно это делало предприятие особенно заманчивым в глазах Никиты Федоровича и Павла.

Они сразу почувствовали друг в друге ту черточку пионеров-строителей, которая развита в уральцах вековой борьбой с природой. Придти на пустое место, сочетать в каждом шаге тщательный расчет и риск, нажим, напор — это и значит дышать во всю грудь, это и значит жить по-человечески.

Точный и аккуратный во всем, что касалось хозяйства, Павел делал записи в блокноте; Никита Федорович сразу показал изумительную память. Он сидел против Павла, опершись локтями на стол, положив голову на кулаки, и улыбался, довольный тем, что встретил понимающего человека. Шахтные крепления новой системы, предложенные Павлом, он одобрил, как дело стоящее.

За руку нас держать не. Насмотрелся разорения… Иной раз думал: Как только ногу подлечил да демобилизовался — тотчас же строить. Нынешнее дело мне, Павел Петрович, нравится. Такой боевой старик, стрелец! Сергинцы при Петре Первом на Урал сосланы за стрелецкий бунт.

К нам в Серги краевед один наведался, Крохин, может быть слышали. Он доклад в клубе металлургов делал о нашем происхождении. Так он говорил, что на Рогожско-Симоновском погосте в Москве на старинных надгробиях все нынешние сергинские фамилии есть, и Самотесовы.

Вот и выходит, что мы от стрельцов род ведем. Если даже краевед нафантазировал, то выдумка пришлась к месту. Никита Федорович был узок в поясе, широк в плечах, легок в движениях. У него были серые глаза, золотистая аккуратная бородка, высокий и гладкий лоб — словом, добрый молодец. Он производит хорошее впечатление.

Только кажется мягким, тихим. Это хорошо, коли хуже его не сработаете. Неутомимый Урал, построивший за годы пятилеток так много нового, громадного, технически совершенного, взялся и за старые шахтенки, разработки, пошел тщательной ревизией по следам отцов и дедов, находя бесценные клады там где отцы и деды сняли только вершки я оставили главное нетронутым. Сон пришел не скоро, глубокий, без сновидений. Пишет вам Валентина Абасина.

Знаете ли вы ее? Кудельное кажется таким чистеньким и кокетливым после шумного Горнозаводска, после моего родного закопченного и мужественного Нижнего Тагила. Здесь, в милой Кудельке, как ее называют местные жители, я нашла все, о чем вы мне рассказывали. Спрятавшись в зелени садов, они простодушно подглядывают за прохожими, и в каждом окне пламенеют неизменные розаны.

Вокруг тихой Кудельки гремит канонада. В асбестовых карьерах-разрезах горняки пользуются так же привычно аммоналом, как заступом и киркой. Все такое же, как вы говорили, но разрезы асбестового рудника превзошли мои ожидания. Это живые, растущие пропасти. Неужели человеческая рука, которая чувствует даже ничтожный вес еловой вставочки для пера, могла создать такие бездны?

Когда я впервые увидела центральный разрез, в который можно сложить нью-йоркские небоскребы, как папиросы в портсигар, когда я увидела, что громадные электрические экскаваторы, работающие на террасах разреза, кажутся сверху не больше спичечных коробочек, мне стало жутко и радостно. Велик человек, способный так преображать лицо земли! Сейчас я прохожу практику в карьере ручной добычи. Это небольшая выработка, в которой от силы поместилось бы несколько шестиэтажных домов.

Book: Зелен камень

Карьер наполнен неподвижным зноем. Достаточно проработать здесь три дня, чтобы стать негритянкой. Моя бригада сплошь состоит из женщин. Пожилые работницы покровительственно называют меня мила-дочь, женщины помоложе с глазу на глаз зовут Валюшей, а девушки шепотом поверяют свои сердечные тайны.