Эта личность мне знакома как окраина китая

Бродский. - onoff49

эта личность мне знакома как окраина китая

Эта местность мне знакома, как окраина Китая! окраина China! 3. Эта личность мне знакома! личность: не человек, не мужчина, а личность, т.е. Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела! Эта местность мне знакома, как окраина Китая! Эта личность мне знакома!. Наркомпроса, Мининдела! Эта местность мне знакома, как окраина Китая! Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.

Но - не хватит алфавита. И младенец в колыбели, слыша "баюшки-баю", отвечает: Входят строем пионеры, кто - с моделью из фанеры, кто - с написанным вручную содержательным доносом. С того света, как химеры, палачи-пенсионеры одобрительно кивают им, задорным и курносым, что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.

И.Бродский. "Представление": Newsland – комментарии, дискуссии и обсуждения новости.

Не задушишь, не убьешь. Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором взвод берез идет вприсядку, первой скрипке корча рожи. Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером, только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи. Свесясь с печки, дрянь косая с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая: У меня внутри болит".

эта личность мне знакома как окраина китая

Входит Мусор с криком: Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме". То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит, обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами. И за смертною чертою, лунным блеском залитою, челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою. Знать, надолго хватит жил тех, кто головы сложил. Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!

Взвиться соколом под купол! Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену, хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида. Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе, кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе? Эх, даешь простор степной без реакции цепной!

Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках. Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства. Исключив сердцебиенье - этот лепет я в кавычках - ощущенье, будто вычтен Лобачевский из пространства. Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер. Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер, кто пророс густой травой. Впрочем, это не впервой. Ты теперь один на свете. Помнишь песню, что, бывало, я в потемках напевала? Это - кошка, это - мышка.

Лучший вид на этот город -- если сесть в бомбардировщик. Глянь -- набрякшие, как вата из нескромныя ложбины, размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре. Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре. Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора. Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку, и дымящаяся трубка Так, по мысли режиссера, и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.

И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле. Из коричневого глаза бьет ключом Напареули. Друг-кунак вонзает клык в недоеденный шашлык. Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.

Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем, Придирается к закону, кипятится из-за пошлин, восклицая: Пролетарии всех стран Маршируют в ресторан.

Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках цвета хаки. Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом. Они пляшут и танцуют: Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом".

И, как вдовые Матрёны, глухо воют циклотроны. В Министерстве Обороны громко каркают вороны. Входишь в спальню -- вот те на: Входит некто православный, говорит: У меня в душе Жар-птица и тоска по государю. Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной. Дайте мне перекреститься, а не то -- в лицо ударю. Хуже порчи и лишая -- мыслей западных зараза.

Пой, гармошка, заглушая саксофон -- исчадье джаза". И лобзают образа с плачем жертвы обреза Входят Мысли о Минувшем, все одеты как попало, с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни и вполголоса по-русски произносят: Но -- не хватит алфавита.

И младенец в колыбели, слыша "баюшки-баю", отвечает: Входят строем пионеры, кто -- с моделью из фанеры, кто -- с написанным вручную содержательным доносом. С того света, как химеры, палачи-пенсионеры одобрительно кивают им, задорным и курносым, что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.

эта личность мне знакома как окраина китая

Не задушишь, не убьешь. Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором взвод берёз идет вприсядку, первой скрипке корча рожи. Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером, только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи. Свесясь с печки, дрянь косая с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая: У меня внутри болит".

Входит Мусор с криком: Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме". То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит, обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами. И за смертною чертою, лунным блеском залитою, челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.

Знать, надолго хватит жил тех, кто головы сложил. Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену! Взвиться соколом под купол! Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену, хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида. Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе, кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?

Эх, даешь простор степной без реакции цепной! Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках. Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.

Исключив сердцебиенье -- этот лепет я в кавычках - ощущенье, будто вычтен Лобачевский из пространства. Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер. Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер, кто пророс густой травой. Впрочем, это не впервой. Ты теперь один на свете. Помнишь песню, что, бывало, я в потемках напевала?

Это -- кошка, это -- мышка. Это -- лагерь, это -- вышка. Это -- время тихой сапой убивает маму с папой". Многих я знал в лицо. Видимо, это -- боги местных рек и лесов, хранители тишины, либо -- сгустки чужих, мне невнятных воспоминаний. Что до женских фигур -- нимф и. Суслик не выскочит и не перебежит тропы. Не слышно ни птицы, ни тем более автомобиля: И по небу разбросаны, как вещи холостяка, тучи, вывернутые наизнанку и разглаженные.

Пахнет хвоей, этой колкой субстанцией малознакомых мест. Изваяния высятся в темноте, чернея от соседства друг с дружкой, от безразличья к ним окружающего ландшафта. Заговори любое из них, и ты скорей вздохнул бы, чем содрогнулся, услышав знакомые голоса, услышав что-нибудь вроде "Ребенок не от тебя" или: Лучшие среди них были и жертвами и палачами. Хорошо, что чужие воспоминанья вмешиваются в твои. Хорошо, что некоторые из этих фигур тебе кажутся посторонними.

Их присутствие намекает на другие событья, на другой вариант судьбы -- возможно, не лучший, но безусловно тобою упущенный. Это освобождает -- не столько воображение, сколько память -- и надолго, если не навсегда.

  • И.Бродский. "Представление"

Узнать, что тебя обманули, что совершенно о тебе позабыли или -- наоборот -- что тебя до сих пор ненавидят -- крайне неприятно. Но воображать себя центром даже невзрачного мирозданья непристойно и невыносимо. Редкий, возможно, единственный посетитель этих мест, я думаю, я имею право описывать без прикрас увиденное. Вот она, наша маленькая Валгалла, наше сильно запущенное именье во времени, с горсткой ревизских душ, с угодьями, где отточенному серпу, пожалуй, особенно не разгуляться, и где снежинки медленно кружатся, как пример поведения в вакууме.

Что на вершину посмотреть что в корень -- почувствуешь головокруженье, рвоту; и я предпочитаю воду, хотя бы -- пресную. Вода -- беглец от места, предместья, набережной, арки, крова, из-под моста -- из-под венца невеста, фамилия у ней -- серова.

Волна всегда стремится от отраженья, от судьбы отмыться, чтобы смешаться с горизонтом, с солью -- с прошедшей болью. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед: Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст.

И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт. Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы, к научившимся крылья расправлять у опасной бритвы или же -- в лучшем случае -- у удивленной брови птицам цвета то сумерек, то испорченной крови.

Теперь здесь торгуют останками твоих щиколоток, бронзой загорелых доспехов, погасшей улыбкой, грозной мыслью о свежих резервах, памятью об изменах, оттиском многих тел на выстиранных знаменах.

эта личность мне знакома как окраина китая

Развалины -- род упрямой архитектуры, и разница между сердцем и черной ямой невелика -- не настолько, чтобы бояться, что мы столкнемся однажды вновь, как слепые яйца. По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит, я отправляюсь пешком к монументу, который отлит из тяжелого сна.

Иосиф Бродский. Представление

И на нем начертано: Насколько неоднозначен ответ, видно из чуть более пространно цитируемого начала: Знак допроса вместо тела. Вместо мозга — запятая. Вместо буркал — знак деленья. Однако ко с мичность и одновременно комичность написанного четче всего обнаруживается в строке, из которой вроде бы следует, что Бродский прекрасно знал, что Россия была в XIII—XIV веках отдаленной окраиной империи со столицей в Пекине.

И чтобы подчеркнуть это, поставил восклицательный знак.

Русский космос и русская Бездна

Но написал он об этом своем знании Истории так тонко, что, предстань перед КГБ, отбояриться от этого знания, как от чтения Солженицына, проще легкого. Очень, кстати сказать, актуальная интерпретация в эпоху дискуссий о Новом Распаде, а также о том, куда отплывут гигантские азиатские регионы России, начнись Новая Стадия разложения.

Которые он, конечно, не знает, поскольку никогда не был в Китае, и, стало быть, Россия остается загадкой. Вот так сверхтонкость поэтической мысли и гениальная игра космичностью русского языка в устах Большого Поэта переплетается с космической ложью истории.